Из Константинополя, что пал под натиском турок, я принесла в Москву не только титул и реликвии, но и тяжелое наследие павшей империи. Здесь, среди снегов и лесов, мне суждено было стать свидетелем и участницей рождения нового царства. Мой супруг, Иван Васильевич, князь Московский, был человеком твердой воли и дальнего замысла. Через наш брак он не просто взял в жены византийскую принцессу — он призвал к себе тень Второго Рима, приняв его символы и притязания.
Я видела, как менялась эта земля. Деревянные стены Кремля сменились кирпичными, выросшими под началом мастеров из Италии. При дворе зазвучала речь на греческом и латыни, а в сокровищнице появились наши семейные святыни. Я говорила мужу о порядке и церемониале, о том, как держит власть закон и величие. Он слушал, и в его делах — в своде судебных правил, в титуле «государя всея Руси» — я узнавала отзвуки имперских идеалов, завещанных моими предками.
Но сердцем я оставалась там, на берегах Босфора. Золотые мозаики Святой Софии снились мне чаще, чем купола московских церквей. Я растила сына, Василия, вкладывая в него память о двух мирах — северном и восточном. И в чертах моего внука, Ивана, в его неистовой вере и жесткой власти, я с трепетом порой узнавала не только русскую суровость, но и византийскую непреклонность, ту самую, что не смогла удержать Константинополь, но, быть может, поможет укрепить Москву.
Здесь, на новой земле, из обломков старой славы и местной мощи медленно складывалось нечто великое. Я стояла у истоков, чувствуя холод севера и не угасающий жар византийского солнца в своей крови.
